Будьте в курсе последних событий, подпишитесь на обновления сайта
Для женщин

От двух до пяти. Глава первая. VI. АНАЛИЗ ЯЗЫКОВОГО НАСЛЕДИЯ ВЗРОСЛЫХ

КРИТИК И БУНТАРЬ

К сожалению, у нас все еще не перевелись теоретики, которые продолжают
твердить, будто ребенок, как автомат, без раздумья, послушно копирует нашу
«взрослую» речь, не внося в нее никакого анализа.
Эта неправда декларируется даже в научных статьях — именно
декларируется, потому что доказать ее никак невозможно. Стоит только
внимательнее приглядеться к языковому развитию детей, чтобы стало ясно, что
подражание у них сочетается с самым пытливым исследованием того материала,
который предлагают им взрослые:
— Кочегарка — жена кочегара?
— Судак — это которого судят?
— Начальная школа — это где начальники учатся?
— Раз они пожарные, они должны делать пожар, а тушить пожар должны
тушенники!
Какой ребенок уже на четвертом году не приставал к своей матери с
такими вопросами, в которых заключается самая строгая и даже придирчивая
критика «взрослых» речений:
— Почему сверчок? Он сверкает?
— Почему ручей? Надо бы журчей. Ведь он не ручит, а журчит.
— Почему ты говоришь: тополь? Ведь он же не топает.
— Почему ты говоришь: ногти! Ногти у нас на ногах. А которые на руках
— это рукти.
— Почему ты говоришь: рыба клюет? Никакого клюва у ней нет.
— Почему разливательная ложка? Надо бы наливательная.
— Почему перочинный нож? Надо бы оточительный. Никакие перья я им не
чиню.
Нет ребенка, который в известный период своего духовного роста не
задавал бы подобных вопросов. Названный период его жизни характеризуется
самым пристальным вглядыванием в конструкцию каждого слова.
Я, например, знаю очень многих ребят, отвергающих слово «художник»,
так как они уверены, что, если слово начинается наречием «худо» — значит,
это слово ругательное. О.И.Капица рассказывает о пятилетнем мальчике,
который говорил про художника, сделавшего иллюстрацию в книжке:
— Он совсем не художник: он очень хорошо нарисовал.
Смастерив какую-то картинку, этот же мальчик воскликнул:
— Посмотрите, какой я хорошник.
Когда же картинка особенно удается ему, он говорит:
— А теперь я прекрасник!*
______________
* О.И.Капица, Детский фольклор, Л. 1928, стр. 181.

О чем бы мы ни говорили с ребенком, мы не должны забывать, что он,
жадно впитывая в себя наши слова, требует, чтобы в них была безупречная
логика, и не прощает нам ни малейших ее нарушений.
Это очень наглядно показывает такой, например, эпизод.
Мать рассердилась и сказала трехлетнему Ване:
— Ты мне всю душу вымотал!
Вечером пришла соседка. Мать, разговаривая с нею, пожаловалась:
— У меня душа болит.
Ваня, игравший в углу, рассудительно поправил ее:
— Ты сама сказала, что я у тебя всю душу вымотал. Значит, у тебя души
нету и болеть нечему.
Ему неведомо, что такое душа, но он по своему трехлетнему опыту знает,
что, если что-нибудь выпито, вылито, вымотано, оно перестает существовать,
— и говорить, будто оно болит, не годится.
Таких случаев великое множество.
Проезжая в Крыму по степи, я назвал эту степь пустыней. Но моя
четырехлетняя спутница указала на кусты:
— Это не пустыня, а кустыня.
Четырехлетний Вадик с удивлением увидел, что взрослые наливают в
молочник не молоко, а вино.
— Теперь это не молочник, а виновник.
Требуя, чтобы в конструкции каждого слова была самая прямолинейная
логика, ребенок сурово бракует слова, логика которых не удовлетворяет его:
— Это не синяк, а красняк.
— Корова не бодает, а рогает.
Леночка Лозовская (четырех с половиною лет), увидя утят, воскликнула:
— Мама, утки утьком идут!
— Гуськом.
— Нет, гуси — гуськом, а утки — утьком.
В тех взрослых, которые окружают ребенка, он, естественно, видит
непогрешимых учителей языка. Он учится у них с младенческих лет,
старательно копируя их речь.
Но тем разительнее тот строгий контроль, которому он эту речь
подвергает.
Услышав, например, что бабушка сказала кому-то: «Ты тогда еще под стол
пешком ходил», внучка перебивает ее язвительным смехом:
— Разве под стол на извозчиках ездят?
Когда же бабушка сказала однажды, что вот скоро и праздник придет,
внучка возразила, смеясь:
— Разве у праздника — ножки?
Этот вопрос о ножках задают очень многие дети, полемизируя таким
образом с нашим метафорическим истолкованием слова «идти».
Слишком широкое и многообразное применение слова «ходить» то и дело
сбивает малышей с толку.
Мать приказала ребятам запереть за нею дверь на крючок и никого не
впускать, «так как, — пояснила она, — по городу ходит скарлатина».
В отсутствие матери кто-то долго стучался к ним в дверь.
— Приходила скарлатина, но мы не впустили.
Правда, в конце концов у детей создается привычка к нашим «взрослым»
идиомам и метафорам, но эта привычка вырабатывается не слишком-то скоро, и
любопытно следить за различными стадиями ее возникновения и роста. Приведу
один очень характерный пример. В семье заговорили о новой квартире, и
кто-то сказал, что ее окна выходят во двор. Пятилетний Гаврик счел
необходимым заметить, что окна из-за отсутствия ножек не могут ходить по
дворам. Но произнес он это свое возражение без всякой запальчивости, и было
видно, что для него наступил тот период языкового развития, когда дети
начинают примиряться с метафоричностью наших «взрослых» речей. Этот период,
насколько мне удалось заметить, у нормальных детей начинается на шестом
году жизни и заканчивается на восьмом или девятом. А у трехлетних и
четырехлетних детей такой привычки нет и в зародыше. Логика этих
рационалистов всегда беспощадна. Их правила не знают исключений. Всякая
словесная вольность кажется им своеволием.
Скажешь, например, в разговоре:
— Я этому до смерти рад.
И услышишь укоризненный вопрос:
— Почему же ты не умираешь?
Ребенок и здесь, как всегда, стоит на страже правильности и чистоты
русской речи, требуя, чтобы она соответствовала подлинным фактам реальной
действительности (в той мере, в какой эта действительность доступна ему).
Бабушка сказала при внучке:
— А дождь так и жарит с утра.
Внучка, четырехлетняя Таня, тотчас же стала внушать ей учительным
голосом:
— Дождь не жарит, а просто падает с неба. А ты жаришь котлету мне.
Дети вообще буквалисты. Каждое слово имеет для них лишь
один-единственный, прямой и отчетливый смысл — и не только слово, но порою
целая фраза, и, когда, например, отец говорит угрожающе: «Покричи у меня
еще!» — сын принимает эту угрозу за просьбу и добросовестно усиливает крик.

— Черт знает что творится у нас в магазине, — сказала продавщица,
вернувшись с работы.
— Что же там творится? — спросил я.
Ее сын, лет пяти, ответил наставительно:
— Вам же сказали, что черт знает, а мама разве черт? Она не знает.

Отец как-то сказал, что шоколадную плитку нужно отложить на черный
день, когда не будет другого сладкого. Трехлетняя дочка решила, что день
будет черного цвета, и очень долго и нетерпеливо ждала, когда же придет
этот день.

Четырехлетняя Светлана спросила у матери, скоро ли наступит лето.
— Скоро. Ты и оглянуться не успеешь.
Светлана стала как-то странно вертеться.
— Я оглядываюсь, оглядываюсь, а лета все нету.

ПРОТИВ МЕТАФОР

Тут все дело в том, что мы, взрослые, если можно так выразиться,
мыслим словами, словесными формулами, а маленькие дети — вещами, предметами
предметного мира. Их мысль на первых порах связана только с конкретными
образами. Потому-то они так горячо возражают против наших аллегорий и
метафор.
Спрашивает, например, одна женщина у своей Наташи, четырех с половиною
лет:
— Не скажешь ли ты мне, как понять, когда говорят, что один человек
хочет другого в ложке воды утопить?
— Что ты? В какой ложке?! Что это? Скажи еще раз.
Мать повторяет.
— Это не может быть! — возражает Наташа. — Никогда не может быть!
И тут же демонстрирует всю фактическую невозможность такого поступка:
схватывает ложку и быстро кладет ее на пол.
— Смотри, вот я!
Становится на ложку.
— Ну, топи меня. Человек не поместится… весь сверху будет… Ну вот,
смотри… нога больше ложки…
И выражает презрение к подобным оборотам «взрослой» речи, искажающим
реальную действительность:
— Но хочу я про это… Глупости какие-то…*
______________
* Н.П.Антонов, Развитие мышления и языка ребенка в дошкольном
возрасте, «Советская педагогика», 1953, ь 2, стр. 60 и 63.

«Пришел Иван домой, а лягушка и спрашивает: «Что это ты голову
повесил?»
Игорь так и представил себе, что снял Иван голову и повесил на
гвоздик.

Иные дети, наделенные юмором, нередко притворяются для шутки, что не
могут понять те или иные идиомы нашей речи, дабы принудить нас к более
строгому соблюдению правил, которые мы сами дали им.
Пожалуешься, например, при ребенке:
— У меня сегодня ужасно трещит голова!
А ребенок насмешливо спросит:
— Почему же не слышно треска?
И тем подчеркнет свое отрицательное отношение к странной (для него)
манере взрослых выражать свои мысли метафорами, столь далекими от подлинных
реальностей жизни.
Дети-юмористы часто придираются даже к понятным словам, чтобы
поставить нам в вину их «неточность».
Мать зовет свою трехлетнюю Киру к себе под одеяло «поласкаться» и
слышит иронический вопрос:
— Разве мама полоскательная чашка?
Мать говорит дочери после долгой разлуки:
— Как ты похудела, Надюша. Один нос остался.
— А разве, мама, раньше у меня два носа было? — иронически возражает
четырехлетняя дочь.

Сердитый отец говорит четырехлетнему сыну:
— Чтобы этого у меня и в заводе не было!
Сын отвечает рассудительным голосом:
— Но ведь здесь не завод, а квартира.

Услышав, что женщина упала в обморок, ребенок саркастически
спрашивает:
— А кто ее оттудова вынул?

Играя с Жоржем оловянными солдатиками, я сказал про одного из них, что
он будет стоять на часах. Жорж схватил солдатика и со смехом помчался туда,
где висели стенные часы, хотя ему было отлично известно, что такое «стоять
на часах».

Впрочем, такая полемика с нашей «взрослой» речью не всегда
производится в шутку. Я знаю пятилетнюю девочку, которая краснеет от гнева,
когда при ней говорят о баранках.
— Почему ты называешь их баранками? Они не из барана, а из булки.
Требуя от взрослых точной и недвусмысленной речи, ребенок иногда
ополчается на те привычные формулы вежливости, которыми мы пользуемся
автоматически, не вникая в их подлинный смысл.
Дядя дал Леше и Бобе по бублику.
Леша. Спасибо.
Дядя. Не стоит.
Боба молчит и не выражает никакой благодарности.
Леша. Боба, что же ты не скажешь спасибо?
Боба. Да ведь дядя сказал: не стоит.
Чаще всего эта детская критика вызвана искренним непониманием нашего
отношения к слову.

Ребенок, которого мы сами приучили к тому, что в каждом корне данного
слова есть отчетливый смысл, не может простить нам «бессмыслиц», которые мы
вводим в нашу речь.
Когда он слышит слово «близорукий», он спрашивает, при чем же тут
руки, и доказывает, что нужно говорить близоглазый.

— И почему кормилица? Надо поилица. Ведь не котлетами же будет она
нашего Зёзьку кормить!

— И почему перчатки? Надо пальчатки.

— Мама, вот ты говоришь, что сосульки нельзя сосать. Зачем же их
назвали сосульками?

Иногда ребенок протестует не против смысла, а против фонетики данного
слова. Писатель Н.Прянишников сообщает мне из Уральска про тамошнюю
четырехлетнюю девочку, которая с возмущением узнала, что имя нарисованного
в книжке человека — Шекспир. Она даже отказалась повторить это имя:
— Так дядей не зовут, а только службу!
Должно быть, слово Шекспир прозвучало для нее как Сельмаш, Мосгаз,
Детгиз и т.д.
Замечательно, что даже малыши, еще не умеющие связно излагать свои
мысли, и те заявляют протест против сбивчивости и неясности наших речей.
Говорю Вове (пятнадцати с половиной месяцев):
— Вот наденем носочки и пойдем гулять.
Он не дает мне надеть их и, протягивая к ним руки, повторяет: «Носоки,
носоки». Я не понимаю, в чем дело, и думаю, что он не хочет одеваться. Но
он хватает у меня носки, прикладывает их к носу, громко смеется и опять
повторяет: «Носоки, носоки», указывая этим, что, по его убеждению,
носочками не могут называться предметы, которые не имеют касательства к
носу. Он так мал, что даже не может выразить эту мысль при помощи слов, но
мимика его не оставляет сомнений, что он считает глубоко неправильным то
несоответствие между названием и вещью, которое в данном случае допущено
нами. Таким образом, еще почти бессловесный, он уже выступает с полемикой
против нашего отношения к слову.
Конечно, подражательные рефлексы ребенка чрезвычайно сильны, но
ребенок не был бы человеческим детенышем, если бы в свое подражание не
вносил критики, оценки, контроля. Только этот неослабный контроль над нашей
установленной речью дает ребенку возможность творчески усвоить ее.
Когда эти мои наблюдения над аналитическим подходом ребенка к словам
впервые появились в печати, против них безапелляционно восстали педологи.
Поэтому я с таким радостным чувством прочитал у одного из самых зорких и
тонких экспериментаторов, покойного Н.X.Швачкина, что уже с двух лет
«ребенок начинает высказывать свое отношение к речи окружающих, замечая ее
особенности, и даже критиковать речь своих товарищей»*.
______________
* Н.X.Швачкин, Психологический анализ ранних суждений ребенка. Вопросы
психологии речи и мышления, «Известия Академии педагогических наук», М.
1954, вып. 54, стр. 127.

Приятно сознавать, что твои мысли, высказанные лет тридцать назад,
вполне подтверждаются авторитетом науки.
«Активное отношение ребенка к речи окружающих, — говорит ученый, —
выражается и в том, что он начинает уточнять их речь, внося в нее
коррективы»*.
______________
* Н.X.Швачкин, Психологический анализ ранних суждений ребенка. Вопросы
психологии речи и мышления, «Известия Академии педагогических наук», М.
1954, вып. 54, стр. 128.

Ведь это буквально то самое, что было отмечено мною в одном из первых
изданий книжки «От двух до пяти»!
В статье Швачкина изучаются младшие дети — от одного года до двух с
половиною, но если бы эксперименту подверглись дошкольники более старшего
возраста, стало бы еще очевиднее, что ребенок усваивает нашу «взрослую»
речь не только путем подражания, но и противоборствуя ей.
Это противоборство бывает двоякое:
1. Неосознанное, когда ребенок даже не подозревает о том, что он
забраковал наши слова и заменил их другими.
2. Нарочитое, когда ребенок сознает себя критиком и реформатором
услышанных им речений.
И в том и в другом случае основные законы установленной, выработанной
взрослыми речи остаются для ребенка непреложными. На них он никогда не
посягнет; если же он восстает против некоторых наших речений, то лишь для
того, чтобы вступиться за эти законы. Мы кажемся ему законодателями,
нарушающими свои же уставы, и он требует, чтобы мы выполняли их с наивысшею
строгостью.
Иногда, впрочем, дети великодушно снисходят к заблуждениям взрослых, и
полемика завершается полюбовным размежеванием двух различных «систем
языка».
— Мама, — предлагает четырехлетняя Галка Григорьева, — давай
договоримся. Ты будешь по-своему говорить «полозья», а я буду по-своему:
«повозья». Ведь они не «лозят», а возят.
Но такая покладистость — явление сравнительно редкое. Чаще всего
ребенок защищает свою версию горячо и упрямо, не допуская никаких
компромиссов:
— Почему ты говоришь — «колоть дрова»? Ведь дрова не колют, а топорят.
Многие ошибки ребенка объясняются, по-моему, тем, что из нескольких
функций той или иной части слова он усваивает всего лишь одну и начисто
отвергает другие.
Заметив, например, что суффикс ка придает многим словам уничижительный
смысл (Ванька, Сонька, Верка и т.д.), ребенок не видит, что то же самое
окончание ка обладает иногда другими свойствами и применяется при других
обстоятельствах. Поэтому он готов протестовать против этого ка даже тогда,
когда уничижительный оттенок отсутствует.
— Ругаться нехорошо: надо говорить не «иголка с ниткой», а игола с
нитой.
Я спросил у трехлетней Оли:
— Почему ты называешь веревку — «верева»?
— А тебе приятно будет, — пояснила она, — если тебя будут Корнюшкою
звать?
Она же с демонстративным упрямством называла свою кошку — коша:
— Она коша, потому что хорошая; а когда она будет плохая, я назову ее
кошка.
А трехлетний Игорь по той же причине называет белку — бела.
Здесь основная причина большинства тех словесных ошибок, которые
совершает ребенок: действуя аналогиями, он не догадывается о многообразии
функций, выполняемых данной частицей слова.
Обычно ему бывает известна всего одна-единственная функция этой
частицы, и всякий раз, когда мы выходим за пределы единственно известной
ему функции, он уличает нас в искажении слов.
Таких фактов тысячи, и все они неопровержимо свидетельствуют, что
ребенок в меру своих умственных сил очень часто бессознательно анализирует
тот языковый материал, который дают ему взрослые, и порою даже бракует его,
если то или иное речение почему-либо не соответствует общим грамматическим
или логическим нормам, усвоенным ребенком ранее в процессе его общения со
взрослыми*.
______________
* Об этом «выравнивании по аналогии» см. книгу А.А.Реформатского
«Введение в языкознание», М. 1960, стр. 228.

От двух до пяти. Глава первая. VI. АНАЛИЗ ЯЗЫКОВОГО НАСЛЕДИЯ ВЗРОСЛЫХ — все важное для женщин о здоровье, материнстве и женских секретах на Z4E.ru

Поделитесь ссылкой. Спасибо ツ

Related Articles

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Close